Мечта о настоящем духовном отце для верующего человека, наверное, одна из самых заветных, – так, чтобы вздох или набежавшие слезы могли тут же отозваться «на том конце провода» внутренней, молитвенной связи. Именно таким отцом с открытым слухом, с «сотней антенн на все стороны», был для своей паствы в эмиграции архиепископ Иоанн Шанхайский, «Владыченка», как называли они его между собой.

Русской диаспоре в Китае, в годы после революции, досталось лихо: неустроенность, крайняя дороговизна, – с большим трудом можно было снять комнату, не говоря уже о квартире, – постоянная и острая нехватка средств, одиночество в чужой стране, тоска и порой просто отчаяние.

Церковь, свой православный храм, была для многих из них той единственной «родиной», которая у них осталась. И вот, в тех условиях, когда страшно было заглянуть в завтрашний день, владыка Иоанн стал центром, объединявшим их всех и помогавшим им выстоять. Видимо, промыслительно было то, что среди исключительных скорбей людям дано было видеть настоящее чудо.

…1945-ый год. Во французском госпитале плачет, мечется в агонии тяжелораненая, просит пригласить владыку, чтобы он исповедовал ее в последний раз. Сбежавшиеся на крики санитары и врачи пытаются объяснить, что вызвать епископа невозможно: военное время, госпиталь закрыт на ночь, на улице буря – проливной дождь и шквальный ветер. А та продолжает звать его, своего духовного отца. И, вот, под раскаты грома совершенно мокрый входит в палату владыка Иоанн, и на ходу успокаивает ее: «не призрак я, а самая что ни на есть реальность». После причастия больная проспала 18 часов, а затем пошла на поправку. Под подушкой, в удостоверение того, что владыка действительно приходил, обнаружила она 20-ти долларовую банкноту, оставленную им в счет уплаты долга, накопившегося за лечение. Рассказу ее тогда персонал так и не поверил, хотя владыку видела и ее соседка по палате, но несколько лет спустя действительность этого эпизода подтвердил он сам.

Можно было бы отнести этот случай на счет совпадений, если бы подобные свидетельства не исчислялись десятками.

1948 год. В больнице русского Православного братства умирающий больной умоляет сестру срочно позвонить владыке Иоанну, а связи нет – линия повреждена из-за начавшегося тайфуна. Однако примерно через полчаса слышен стук в ворота. На вопрос: «Кто?» в ответ раздается: «Я – владыка Иоанн, меня зовут сюда, меня здесь ждут».

Среди многочисленных свидетельств тех лет есть и рассказ о молитве владыки за одного тяжелобольного с Хаилаи. Состояние его было признано безнадежным, и дежурившие в отделении католические сестры с минуту на минуту ожидали конца, но вскоре обнаружили его сидящим на постели. Вопрос больного, что за священник был у него только что и молился за него, остался без ответа. Когда же после выписки этот человек обошел все католические храмы и не нашел того, кого искал, ему, все же, помогли, подсказав, что надо зайти в русскую церковь, где служит «православный епископ, своего рода Христа ради юродивый».

Мнение о «юродстве» владыки Иоанна поддерживалось тем, что облик его мало соответствовал высокому сану: одежду он носил самую простую и в любую погоду обходился легкими сандалиями, а когда случалось, что и эта условная обувь переходила кому-нибудь из нищих, привычно оставался босиком. При этом бедным он помогал непрестанно, раздавая хлеб, деньги, и с тем же постоянством подбирал в переулках, среди трущоб, беспризорных детей, для которых им был основан приют в честь святителя Тихона Задонского. Не имея ничего, для сотен и тысяч людей он стал неутомимым жертвователем: Господь подавал ему все необходимое.

Только самые близкие знали, насколько строгий, аскетический образ жизни ведет их владыка. Пищу он принимал обычно лишь раз в день в самом ограниченном количестве, а спал всего пару часов, сидя или согнувшись на полу перед иконами, где его иногда заставал в таком положении келейник. Кроватью не пользовался никогда. Такая аскетическая практика известна, однако является исключительно редкой.

И при такой требовательности к себе, для паствы владыка Иоанн оставался добрейшим, терпеливейшим духовником. Аскеза была делом внутренним, настолько сокровенным, что у тех, кто видел его впервые, возникали самые простодушные мысли на его счет: «Какой удивительный иерарх, и к тому же юродивый во Христе!», но в ту же секунду ответом на «сердечное умиление» был поворот головы и проницательная улыбка «блаженного иерарха». – В прозорливости владыки обычно убеждались тогда, когда он обнаруживал детальное знание обстоятельств людей, прежде с ним не знакомых, еще до того, как ему был задан вопрос, сам называл имена тех, о ком его собирались попросить помолиться, или без всякого смущения отвечал на обращение к нему в мыслях.

Если и была с его стороны строгость, то лишь в отношении того, что касается правильного исповедания основ вероучения, сохранения церковной традиции и благоговейного отношения к святыне. На протяжении многих лет владыка последовательно защищал, например, юлианский календарь, запрещал своему клиру участвовать во «всехристианских» богослужениях в виду их канонической сомнительности, и среди прочего имел обычай не допускать до креста и икон дам с помадой на губах. Впрочем, с этой модой его прихожанки расставались легко. Правила наружного поведения в храме не тяготили: там, где все соединяла любовь, у всякой вещи было свое место.